.RU

Die Liebe ist stark wie der Tod, hart wie die Holle - старонка 17

Глава 19



Обернувшись, я увидела, как тает в темноте силуэт отца Сандера. Отец был со мной рядом с самых первых дней, во всех воспоминаниях, и вот – исчез. Позади осталось все, что я знала о жизни, а впереди ждало меня невообразимое. И мы пошли дальше… Лишь теперь я поняла, что ни ты, ни я совершенно не представляли, куда направляемся.

Ты шел впереди, притворяясь, будто знаешь, что делать. Вряд ли ты боялся погони – скорее опасался, как бы не растерялась и не повернула назад я. И поэтому все шел и шел, не останавливаясь (хотя не до конца оправился от ожогов), и я с трудом поспевала за тобой. Оскальзывалась в грязи и слякоти, но ни за что не хотела отстать.

Кажется, я все еще не верила в реальность побега.

Очевидно, в боях ты привык забывать о телесном и готов был рваться вперед на одной только силе воли. Я принимала участие в твоем исцелении и понимала, что подобные усилия ты вынужден предпринимать впервые с тех пор, как попал в Энгельталь, и поражалась твоей выносливости… как вдруг все резко оборвалось.

Ты поскользнулся и неловко повалился наземь. Хотел было вскочить, но безуспешно: едва выпрямившись, тут же снова лишился равновесия. В очередной раз пытаясь подняться, ты взмахнул руками, но кожу на груди так стянуло, что ты даже вскрикнул от боли. Невольно уронил руки и упал прямо лицом в грязь.

Я хотела тебя поддержать, но ты меня оттолкнул. Затем, кажется, понял, что дальше мы сможем идти только вместе, и позволил помочь тебе встать на ноги. И попытался пошутить:

– Верно, дьявол мне ножку подставил…

Через несколько минут ты смог отдышаться, и мы добрались до ближайшего дерева. Уселись под ним, все в грязи. По-прежнему лил дождь. Мы прижались друг к другу, пытаясь согреться. Я никогда в жизни не была так близко к чужому, вдобавок мужскому, телу. Все оказалось совсем не так, как грезилось мне раньше. Я понимала, что такой момент настанет рано или поздно, и представляла, что почувствую дрожь восторга и ужаса, на деле же просто волновалась, правильно ли поступила, что покинула Энгельталь.

Так началась для нас совместная жизнь: застряв под ледяным дождем, мы ждали утра, которое, возможно – возможно, – принесет нам чуть-чуть тепла и солнца. А вдруг это знак? Я могла бы успеть в монастырь, пока исчезновения моего не заметили, могла бы укрыться в келье и изобразить недомогание. Через день-два вернулась бы к своим обязанностям и жизнь потекла бы по-прежнему.

Но нет. Аглетрудис молчать не станет. Вдобавок нельзя ведь покинуть больного человека прямо посреди дороги – особенно человека, за которого я чувствовала огромную ответственность. Все же я никак не могла выкинуть из головы мысли о монастырском спокойствии, о своем месте там. В скриптории, среди книг, был мой дом. Но здесь, под деревом, на ветру, связанная с едва знакомым человеком… неужели так способна повернуться моя жизнь?

А делать было нечего, лишь переждать эту ночь.

Наступил тусклый, серый рассвет, дождь утих, однако не прекращался. Мы снова тронулись в путь, но ты уже не мог изображать былую бодрость. Каждый пробный шаг был новым испытанием, и каждый шаг сделанный превращался в маленькую победу. Я была подле тебя при каждой такой победе, шла, обхватив тебя рукой, и все боялась, что, если ты снова упадешь, больше не поднимешься.

А потом нам впервые улыбнулась удача в виде фермерской телеги. Лошадка зацокала в нашу сторону, и ты замахал рукой, чтобы возница остановился. Спросил, куда он едет, – в ответ мы услышали:

– В Нюрнберг, на рынок.

Однако подвезти нас фермер отказался.

– Не поместитесь, свиней везу! – заявил он, кивая на груженую повозку.

– Сколько за двух свиней? – полюбопытствовал ты. Фермер назвал цену.

Ты отсчитал монеты и, передав их фермеру, с трудом залез в телегу. Попробовал поднять свинью, но был слишком слаб и тогда подозвал меня; вместе мы справились. Едва коснувшись земли, свинья припустила в лес, а мы выгрузили еще одно животное и оно последовало за первым. Ты обернулся к озадаченному фермеру и заявил:

– Теперь и нам есть место.

Тот явно не обрадовался новым спутникам, но, должно быть, почувствовал, что ты не дашь ему уехать без нас. А поскольку деньги он уже получил, проще было согласиться, чем спорить.

Свиньи всю дорогу ерзали и пихались, обнюхивали нас своими любопытными пятачками. Я сначала пыталась их отогнать, подеваться им все равно было некуда. Едва мне удавалось отпихнуть одну, на ее месте тут же оказывалась другая. Они все время верещали, но это была ерунда по сравнению с запахом. Когда мы наконец-то добрались до окраины Нюрнберга, я уже не сомневалась, что Бог по-прежнему шлет мне знаки – теперь с помощью поросячьих экскрементов.

Фермер высадил нас у таверны (надо полагать, в силу личной неприязни к хозяину). Вид у нас был достаточно странный, не говоря уж о запахе, однако мы попробовали договориться о комнате. Хозяин колебался и никак не мог решить, что мы за люди – мужчина с ожогами и монахиня, путешествующие в телеге со скотом. Но ты добавил пару лишних монет, а я предложила несколько слов благословения, уверяя, что, несмотря на внешний вид, молитвы мои будут услышаны.

Хозяин таверны неохотно выделил нам самую отдаленную от своей собственной спальни комнату, куда нас допустили не раньше, чем мы вымылись и выстирали одежду в ближайшем ручье.

В комнате была единственная кровать; то, о чем я отчаянно старалась не думать, приближалось. Во всех наших беседах в Энгельтале, конечно, был сексуальный подтекст. Я понимала, что, сбежав, не буду жить с тобой как сестра, но понятия не имела о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Это, должно быть, явно читалось у меня на лице. Ты расстелил одежду на полу, объясняя, что привык спать на земле в бытность свою наемником. Пока я стаскивала мокрое белье и забиралась в постель, ты на меня даже не смотрел, и эту доброту я никогда не забуду.

Я ужасно устала, но заснуть не могла. Ты, наверное, услышал, как я ворочаюсь, или не дождался ровного, сонного дыхания. Во всяком случае, через несколько минут ты позвал:

– Марианн?

Я почти боялась отвечать, но все же отозвалась:

– Да…

– Начало вышло не очень, но ведь главное начать, – произнес ты. – Обещаю, все наладится, а сегодня просто спи и знай: ты в безопасности.

Ты даже не представляешь, как успокоили меня эти слова, и в ответ я сделала единственное, что смогла придумать: протянула наконечник стрелы на шнурке (не решаясь даже лично надеть его тебе на шею) и сказала, что отец Сандер благословил для тебя этот амулет.

– Тогда я стану с гордостью носить его, – ответил ты. – И я благодарю тебя.

Мы проспали до утра, а потом решили задержаться здесь еще на одну ночь, чтоб отдохнуть перед дорогой. Нужно было решить, куда мы пойдем, но даже этого я боялась – ведь то была свобода выбирать, что дальше станет с нашей жизнью. У тебя права выбора не было после вступления в кондотту, у меня – вовсе никогда.

Хозяин постоялого двора приготовил нам ужин, и я поразилась, что еда бывает такой вкусной.

Помнишь, ведь монахини всегда проверяли свою скромность пресными блюдами. За едой мы беседовали. Нам обоим хотелось попасть в достаточно крупный город, затеряться в толпе – в силу очевидных причин. В этой местности самыми большими городами были Нюрнберг, на окраине которого и располагалась таверна, и Майнц. В Майнце много строили, в основном новые церкви, и то было большое преимущество. Кроме стрельбы ты успел научиться лишь одному – ремеслу каменщика, и этим мог бы попытаться зарабатывать на жизнь. Это было бы непросто, ведь ты уж больше десяти лет не возвращался к ремеслу, вдобавок не совсем оправился от ожогов, но выбирать не приходилось. Ты кое-что скопил на военной службе, а мне перед побегом сунул несколько монет брат Хайнрих, так что мы могли продержаться первое время.

Была и другая причина отправиться именно в Майнц – там сложилось странное равновесие между религией и светской жизнью. Жители отстояли себе право выбирать правителей и руководить финансовой системой (в других местах такие вопросы решала Церковь). Хотя я не занимала особенно важного положения в Энгельтале, но чувствовала бы себя спокойней в городе, поддерживающем некоторую автономность от Церкви. Нюрнберг находился слишком близко к Энгельталю, как географически, так и исторически, ведь, в конце концов, именно из Нюрнберга вышли Адельхайт Роттер и бегинки, чтобы основать свой монастырь.

Итак, Майнц. Теперь нам требовалось туда попасть. Я не могла двигаться дальше в одеянии монахини, потому что чувствовала бы себя обманщицей. Я еще не знала, кем себя считать, но точно перестала быть сестрой. Мы отыскали платяную лавку, и само по себе это стало для меня большим открытием. Я примерила сюрко с глубокими разрезами по бокам; меня учили, что подобные разрезы – «врата ада», поскольку это соблазн для мужчин запустить свои руки внутрь!

Такая одежда была не для меня. В итоге я решилась на тканую рубаху и простую тунику. Монашеское одеяние выбрасывать я не стала – рука не поднялась, – просто убрала в мешок.

В Майнц мы попали с востока, через ворота, что выходили на Рейн. Меня не отпускало ощущение нереальности происходящего. Люди на улицах кричали! Вроде пустяк, но только вспомни, что я всю жизнь провела в монастыре… Мы пробирались в толпе мимо тележек с едой, мимо таверн, из которых прямо нам под ноги вываливались пьяницы. Ни единый человек мне не кланялся, а ведь все было иначе, пока я носила монашескую одежду. Теперь я сделалась обычной горожанкой.

Мы продвигались в сторону бедных кварталов в поисках самого дешевого жилья.

В конце концов мы отыскали приличное пристанище в еврейском районе, за магазинчиком, которым владела пожилая чета.

Они слегка удивились нашему желанию здесь жить, так как сразу определила, что я христианка. Я их заверила, что меньше всего стремлюсь кого бы то ни было обращать, и этим они удовлетворились. Наверное, мы вызывали доверие – на вид просто влюбленная и испуганная парочка. Так или нет на самом деле – совсем другой вопрос. Я и сама толком не знала, кем мы доводимся друг другу, но хозяйка приняла нас за влюбленных. Мы уплатили за несколько месяцев вперед, а они гостеприимно угостили нас хлебом.

По первости мы просто изучали город, ты был еще не готов вот так сразу броситься на поиски работы. Я всю первую неделю держала пальцы скрещенными, надеясь, что город нам понравится, а самое главное, мы друг другу не разонравимся. Майнц каких-то пару километров в ширину, не очень большой, однако здесь насчитывалось около двадцати тысяч жителей. Довольно много по тем временам. В северо-восточной части города располагался рынок. Мне это место показалось ярким и праздничным. Еще здесь была ратуша и больница Святого Духа, та самая, которую я предложила, когда увидела тебя в ожогах.

На западной окраине располагались огороды и свиноферма, устроенная монахами-антонитами. По какой-то причине они считали, что разведение свиней идеально дополняет их основное занятие – уход за больными.

Удивительно, сколько же было в Майнце религиозных орденов! Здесь имелись францисканцы, августинцы, Тевтонский орден, картезианцы и орден Святой Магдалены, и… даже не знаю, всех не упомнишь. Меня же больше всего интересовали бегинки – попросту община монахинь без всякого формального ордена. Учитывая мою ситуацию, можешь представить, что я чувствовала некое с ними родство – они существовали не совсем внутри Церкви, но были и не до конца мирской организацией. Они заполняли все улицы, и на сердце у меня немного полегчало. Пусть я покинула Энгельталь, но я не собиралась отказываться от Бога.

Собор Святого Мартина возвышался над прочими церквями. Его построили по указу архиепископа Виллигиса примерно в 1000 году – величественное сооружение потребовалось ему для коронации немецких королей. Но буквально накануне официального освящения собор загорелся. Гореть ему как будто даже понравилось — к моменту нашего появления в Майнце случилось еще два пожара. Мне всегда казалось, что это… правильно. Три раза горел, три раза возродился.

Удивительной красоты был собор Святого Мартина: бронзовые двери, и Udenheimer Kreuz – изумительное резное распятие, и прекрасные витражные окна (в солнечные дни через них лился в нефы разноцветный свет). Главный хор располагался за трансептом, еще один, поменьше, – ввосточной части собора. Здесь были похоронены некоторые архиепископы: по-моему, Зигфрид фон Эпштейн и Петр Аспельтский. Пока мы жили в Майнце, добавилась еще могила архиепископа фон Бухека. В этом месте тяжко ощущался груз истории.

Мы хорошенько изучили город, и ты принялся за поиски работы. Ты понимал, что начинать придется с самых низов, но был уверен, что добросовестным трудом добьешься скорого повышения. Рано утром ты обходил недостроенные церкви, но тебе всюду отказывали. Тогда ты начал обходить частные дома и лавки, просился к рабочим, прокладывавшим дороги, однако безуспешно. Тебя узнавали на всех строительных площадках как меченого, и, несмотря на все старания, работу тебе никто не давал.

Главная сложность заключалась в том, что ты не хотел лгать. Когда тебя расспрашивали об опыте, ты тут же заявлял, что давно не работал каменщиком. Чем же ты занимался? Служил солдатом. А в ответ на более подробные расспросы, о том, где именно служил, ты всегда отмалчивался, Впрочем, на самом деле тебе раз за разом отказывали из-за ожогов. Ты пострадал гораздо меньше, чем сейчас, но попробуй вспомнить бытовавшие тогда предрассудки. Кто его знает, где он так обжегся, тем более что он скрывает подробности! Несомненно, зловещие…

По вечерам ты, чуть живой, ковылял домой, но перед домом останавливался – оправлял одежду и, стиснув зубы и кулаки, приклеивал улыбку. Я знаю, потому что наблюдала в окошко, а когда ты входил в дом – тут же пересаживалась, чтобы ты ни о чем не догадался.

Мне же было сложно приспособиться к новой жизни по иным причинам. На меня давила свобода.

В распорядке дня больше не было обязательных молитв, и я ходила в соседние церкви когда хотела, но молиться без надобности – это совсем другое. Я стала учиться готовить – в монастыре никогда этого не делала. Старалась обойтись свежими фруктами и овощами, надеялась, что такое испортить нельзя, но в один прекрасный день ты заявил, что хорошо бы съесть «чего поплотнее». Ты имел в виду горячую пищу, что-то мясное. Пережаренное, сырое, переперченное или недосоленное… я умудрялась испортить все, под чем разводила огонь, А ты улыбался и, пряча объедки по карманам, уверял, что с каждым разом получается лучше. Опять твоя доброта… В конце концов, хозяйке нашей надоели запахи с моей кухни, и она показала мне несколько полезных фокусов.

А впрочем, готовка по сравнению с ролью любовницы – сущая ерунда… Господи, как же мне было страшно! Но ты был, как всегда, терпелив – конечно же, гораздо более терпелив, чем я могла рассчитывать.

Может, дело в ожогах? Ведь порой тебе делалось больно даже от прикосновений. Ты не был девственником (само это предположение казалось наивным), однако никогда не извинялся за то, что знавал женщин и до меня. Просто было время до нашей встречи и время после, вот и все. Я оставила прежнюю жизнь позади; так же, приходилось верить, поступил и ты. И верилось мне легко… почти всегда, хоть иногда и приходилось незаметно сглатывать ревность.

Хорошо, что ты уже имел опыт плотской любви. Так странно, я всю жизнь пыталась – безуспешно – повторить все то же самое, но только в любви духовной. Мне никогда не требовалось тебя вести – лишь принимать. Ты раскрыл во мне невероятную чувственность. Я обнаружила, что… Взгляни на меня: столько лет миновало, а я все цвету! До сих пор не могу говорить об этом… В общем, я всегда соблюдала обеты, жила в благочестии, но потом, всего через пару месяцев с тобой, осознала, что раньше вообще не жила.

Как бы то ни было, я свыклась с жизнью вне монастырских стен. По-прежнему ходила в собор, но вскоре начала молиться за твое здоровье и успешные поиски работы, то есть за то, чего хотелось скорее мне, а не Богу. А потом стала заговаривать с бегинками на улицах и со многими даже сдружилась.

В принципе Церковь считала, что «любителям» не подобает лезть в дела Божественные; я думала иначе. Бегинки проповедовали на улицах, соблюдали обет бедности и очень отличались от церковных деятелей, многие из которых, как я вскоре начала понимать, были невежественны и даже развратны. На жизнь бегинки зарабатывали по-разному – работали в больницах, собирали пожертвования (а не навязывали налоги), по вечерам возвращались к себе в общину, а с утра начинали все заново. В искренности их нельзя было усомниться. Я очень быстро убедилась, что главная причина разногласий с Церковью заключалась в том, что на фоне «любительниц» священники выглядели весьма бледно.

Меня бегинки до конца понять не могли. Я умела пространно рассуждать о Библии, читала и по-латыни, и по-немецки. Изучила всех исследователей Библии. Я знала о Мехтильде Магдебургской, о ее мистическом учении, столь важном для бегинок, и была знакома с ее творением «Текучий свет Божества». Я все это знала, но не могла – не хотела – объяснить им, откуда или почему. Это было впечатляюще, но странно. Впрочем, больше всего бегинок занимали мои глубокие знания об изготовлении книг. Я знала больше, чем самые образованные среди них, чем даже те, кто создавал Библии бедняков, раздаваемые на улицах.

Приближалась зима. Ты так и не нашел работы и почти готов был сдаться под грузом повторяющихся отказов. На стройках начинали злиться на твои столь частые визиты, и каждый вечер ты все медленней тащился домой. Ты стал пилить себя за неумение «найти работу, как настоящий мужчина». Я узнала еще кое-что о мире – мужскую гордость. Мне хотелось помочь, но любые мои предложения ты встречал в штыки. И хотя злился на себя, а не на меня, результата это не меняло.

Еще одно серьезное препятствие заключалось в том, что у тебя не было необходимых любому рабочему твоего возраста бумаг, подтверждающих квалификацию. Пусть не твоя вина, пусть родители твои умерли, когда ты был еще ребенком. Проблемы от этого не уменьшались. Гильдия каменщиков обладала большим влиянием, а ты попросту не соответствовал их требованиям. Нужно было что-то делать, и делать быстро, потому что средства наши таяли на глазах.

И тогда я приняла два решения, но тебе ничего не сказала. Во-первых, предложила свои услуги бегинками. Без вступления в общину, в качестве вольной работницы.

Ничего сложного в их Библии бедняков не было – обычная ксилография, оттиск изображений и текста, но меня это все равно поразило. Из-за повальной неграмотности картинки были единственным способом дать людям представление о Боге. Истории из Нового и Ветхого Заветов изображались бок о бок, чтоб читатель поразмыслил, какая меж ними связь; бегинки не полагали своих читателей глупцами, напротив, пытались научить их мыслить. Я, однако, была уверена, что смогу улучшить написание текста и предложить более удачные комбинации картинок. Бегинки сомневались, но, увидев образцы работы, вынуждены были признать мое умение. Но все равно отказывались допустить постороннего человека в цех, и я решила, что пора рассказать о моей жизни в Энгельтале.

А уж после такого рассказа им и самим не терпелось, чтобы я присоединилась к ним поскорее. Конечно, вслух они не признавались, но, кажется, верили: чем больше времени они будут проводить со мной, тем ближе приобщатся к Энгельталю. Платить бегинки не могли, зато угощали хлебом и картошкой. Так, на самом деле, было проще: когда ты возвращался после поисков работы, я могла честно рассказать, что еду мне подали из милости. Не обязательно было признаваться, что я зарабатывала, а ты нет.

О втором моменте я тебе никогда не рассказывала. Пожалуйста, не забывай, что это было очень давно… я надеюсь, ты простишь.

Ты встал однажды утром и собрался вновь искать работу. Я небрежно спросила, по каким церквям ты пойдешь, и ты ответил, что хочешь начать со Святого Кристофа, потом попробуешь кларисок и Святого Квинтина. Куда дальше – ты и сам не знал. Ты вышел за дверь, подволакивая ноги, а я впервые после Энгельталя оделась в монашескую робу. Я пошла к церкви Святого Квинтина – ведь туда ты доберешься не скоро.

– Церковь будет такая красивая! – обратилась я к старшему мастеру. – Неф довольно низкий, зато приделы высокие. Интересное сочетание!

Он поблагодарил, прекрасно понимая, что я пришла не ради бесед об архитектуре. И вежливо – да и кто бы стал грубить монахине? – осведомился о настоящей цели моего визита. Я ответила, что явилась от имени друга, человека, который ищет работу. Мужчины с ожогами. Мастер закатил глаза и ответил, что да, ходит тут один такой, каждый, простите за выражение, божий день глаза мозолит, но рабочих и без него в избытке. Вдобавок внешний вид его пугает остальных.

Я постаралась ответить самым сладким голосом, как бы специально предназначенным для разговоров о Боге.

– Но, разумеется, нельзя судить о человеке только по его внешности? Я точно знаю, что у этого человека прекрасная душа и большой опыт работы с камнем…

Старший мастер снова вежливо ответил, что в опыте твоем, похоже, оказался большой пробел, когда ты был каким-то там солдатом и даже наемником, если его догадка верна.

Я не стала подтверждать или отрицать его догадку, но весьма таинственно предположила:

– Иные солдаты воюют за Бога, но о деяниях их вслух не говорят… Итак, я спрашиваю вас снова: неужели при строительстве такой прекрасной церкви не найдется места для еще одного работника? Даже для такого, с пробелами в прошлом? Я лично поручусь за него!

Он смерил меня взглядом и поинтересовался, откуда я взялась. Я отвечала про Энгельталь, но умолчала, что уже не сестра там. Непонятно, произвело ли это хоть какое-то впечатление. Мастер явно слышал об Энгельтале. Он кивнул: дескать, посмотрю, что можно сделать, но обещать ничего не стану.

– Благодарю вас, что идете мне навстречу! Если вы найдете для него местечко, пожалуйста, не рассказывайте, что я тут побывала. Он гордый человек – и пусть лучше верит, что добился этого своим упорством.

Я поклонилась и на всякий случай добавила, что стану молиться за старшего мастера стройки.

Снова переодевшись в светское платье, я направилась прямо в церковь Святого Мартина, однако не за тем, чтобы молиться за мастера, как обещала. Я хотела помолиться за саму себя. Собственное жульничество, переодевание в монашескую робу, вызывало во мне угрызения совести. Визит в собор не дал мне успокоения. Я молила о знаке, но ничего не случилось.

Зато в тот вечер ты вернулся в дом уставший, но с улыбкой и весь в каменной пыли.

– Меня сегодня взяли!

Проходили недели, ты создал благоприятное впечатление на стройке. Когда работы в Святом Квинтине закончились, мастер рекомендовал тебя на строительство церкви Святого Штефана. Так продолжалось до зимы, ты переходил из одной церкви в другую. Заимел определенную репутацию и друзей, и каждый день так радовался, принося домой горсть монет. Я грела воду, наливала большое корыто и купала тебя. Ты был весь в шрамах и рубцах, а я все растирала, растирала твое тело, стараясь снять напряжение. Работа каменщика тяжела сама по себе, тебе же из-за ран приходилось туго вдвойне. Но с каждым днем ты делался сильнее. Я кормила тебя тем, что мы могли себе позволить, в основном картошкой, темным хлебом, дешевыми обрезками мяса и еще снедью, которую тайно приносила от бегинок.

Денег хватало только-только на оплату жилья. Хозяйка продолжала учить меня готовить и познакомила со своими приятельницами. Меня не сразу приняли: отношения с христианами у евреев Майнца всегда складывались непросто, до сих пор не забылись погромы, учиненные крестоносцами Эмиха, попытки изгнать всех евреев из города… Но поскольку евреи все равно здесь жили и работали, им приходилось пересекаться с самыми разными людьми. А про меня, должно быть, решили: раз я не навязываю свою религию, со мной можно общаться по-человечески.

Теперь у меня появились знакомые среди евреев, вдобавок к приятельницам-бегинкам, а ты общался со строителями по всему городу. Я перестала молиться о знаке, который бы подтвердил, что не напрасно я покинула Энгельталь. Теперь я и сама это знала.

По весне один из твоих знакомых каменщиков сделал необычное и неожиданное предложение. Он сказал, что «устал обучать малолетних болванов» и жаждет работать со взрослым мужчиной. И если ты согласишься на небольшую плату, он упросит гильдию каменщиков сделать особое исключение и взять тебя в подмастерья. Он предупредил, что это будет непросто и что теперешний доход твой упадет, зато ты получишь недостающие тебе бумаги. Мы раздумывали недолго – быстро поняли, что другого такого предложения тебе не видать. Было довольно сложно убедить гильдию, но все же они согласились. Так ты сделался самым великовозрастным подмастерьем в Майнце.

Ты погрузился в работу, уходил рано, приходил поздно. Делал все, что приказывали, никогда не жаловался и очень внимательно следовал всем инструкциям. Вдобавок у тебя был талант к работе по камню. Уроки, что давал тебе отец, за все эти годы не забылись.

Вера в лучшее будущее – изумительный дар! Денег у нас по-прежнему не было, однако мы начали обсуждать переезд в новое жилище.

– Может, в маленький домик?

У нас появилась мечта, а ведь это было очень важно, поскольку снижение доходов оказывало влияние практически на все сферы жизни, а самое заметное – на наше питание. Без «благотворительных пожертвований» от бегинок мы бы просто не справились.

В животах у нас было пусто, но мы гуляли по городу и выбирали дом, в который переедем. Когда-нибудь.

– Тогда, – обронил ты, – я попрошу тебя стать моей женой. И оказать мне огромную честь!

2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.